«Норникель» — эта компания, которая добывает 25% мирового запаса никеля.
В свое время Павел окончил каменскую школу № 1, отделение баяна нашей музыкальной школы, а также школу искусств, так как увлекается живописью. В прошлом он принимал активное участие в творческой жизни Камня, и сейчас несколько раз в год бывает здесь.
Еще во время учебы в Сибирском государственном университете путей сообщения он встретился с представителями «Норникеля», которые приехали «вербовать» в компанию будущих молодых специалистов. Так он оказался в самом северном городе мира, в точке на карте, непригодной для проживания человека.
Норильск – город, построенный на сваях в условиях вечной мерзлоты. Зимой окрестности накрывает «черная пурга» — ветер, скорость которого превышает 40 метров в секунду. Название ветру дали в 1957 году, когда Норильск несколько суток одолевали циклоны, способные перевернуть автобус или повалить столб. Даже в разгар лета, когда насмеливаешься искупаться в тундре, богатой озерами, коснувшись ногами дна, ты прикоснешься к ледяной корке, лед здесь не тает никогда.
Несмотря на климатические условия, Норильск – очень современный город, инфраструктуре которого такие города, как Камень-на-Оби, могут только позавидовать. Здесь есть абсолютно все для жизни, чтобы скоротать полярную ночь длиною в полгода. Отдельной точкой притяжения для людей со всего земного шара является плато Путорана – край десяти тысяч озер и тысячи водопадов. Плато Путорана – это грандиозный горный массив за Полярным кругом с уникальным ландшафтом, сложенным из плоских вершин и крутых ступенчатых гор.
Норильск для Павла стал отправной точкой путешествий. Он любит местную, суровую природу с ее убегающим за горизонт северным сиянием, карликовыми деревьями, мхами, обилием ягод и грибов. Однако не забывает про родной край. В один из его визитов домой нам удалось с ним поговорить.
— Вы поехали в Норильск случайно или осознанно?
— Скорее осознанно, чем нет. На втором-третьем курсе к нам на факультет несколько раз приезжали представители «Норникеля». Собирали студентов, рассказывали про условия, звали на практику. Говорили: приезжайте, если понравится — подпишете контракт и после университета сможете вернуться уже на работу.
И вот, в 2016-м мы с одногруппником съездили на практику, и подписали контракты. Правда, он потом не поехал, а я решил — поеду.
Ехал, по сути в никуда. В Норильске у меня не было вообще ничего — ни знакомых, ни жилья. Просто знал, что есть работа, и примерно понимал, где она. Всё остальное — где жить, где снимать — было под вопросом.
— Вы работаете на руднике. Расскажите, что для вас стало первым рабочим днём?
— Здесь важно сразу уточнить, что вообще считать первым рабочим днём. Я тружусь на руднике «Скалистый» в составе горно-металлургического кластера. Есть шахты, где добывают руду, затем она идёт на обогащение, потом на заводы, выплавляется, и уже готовый металл отправляют на «большую землю». Наша организация занимается ремонтом горной техники — той, которая работает под землёй. Поэтому прежде чем приступить к реальной работе в шахте, каждый новичок обязан пройти десять дней технической безопасности. И мой первый рабочий день прошёл не под землёй, а на поверхности.
— Но потом то под землю? Что чувствовали?
— Первый спуск в шахту — это особый момент. Туда спускаешься не для работы, а чтобы пройти по запасным выходам, познакомиться с маршрутами эвакуации. Перед этим нас предупреждали о горном давлении, говорили, что оно тяжело действует на организм. Но когда оказываешься внизу — по ощущениям ничего подобного нет. Страха не было, скорее любопытство и понимание, что это теперь неотъемлемая часть моей жизни.
— А первый рабочий день, когда вы уже начали непосредственно работать?
— Вот это было по-настоящему сложно. Ты не знаешь ровным счётом ничего, ты ничего не понимаешь. Какие-то машины, какие-то «мэфки», какая-то дымка — всё звучало как чужой язык, и от слова совсем не было ясности. Чтобы во всё вникнуть, потребовалось довольно много времени.
Моя основная задача — организация ремонтных процессов. Хотя начинал я на производстве совсем иначе: слесарем по ремонту и обслуживанию самоходного оборудования. И тот опыт до сих пор определяет моё понимание дела.
— Как проходил ваш рабочий день, когда вы работали слесарем?
— Если попытаться воссоздать тогдашний рабочий день, он начинался затемно. Выезд на смену — это всегда ранний подъём, автобус, дорога, которая отнимала около сорока минут. На месте первым делом — столовая. Справедливости ради замечу: в «Норникеле» для занятых на вредных производствах введены карты лечебно-профилактического питания. На них регулярно начисляются средства, и это позволяет питаться в заводских столовых без лишних забот. За завтраком следовало получение наряда на участке. Дальше — спуск в шахту вместе со сменой. Там мастер-механик уже распределял, кому менять шланги, кому перебирать узлы, кому заниматься другим видом ремонта. В шахте, как и на поверхности, техники много, она сложная, и её обслуживание — наша главная задача.
—А как выглядит ваш рабочий день сейчас?
— Нынешний ритм сохранил раннее начало, но сама работа стала иной. По прибытии первым делом принимаю отчёт от механика предыдущей смены — что удалось сделать за ночь. Затем начинаются созвоны с начальниками участков, которые эксплуатируют технику. Они называют проблемные позиции, а мы, анализируя каждую заявку, сверяем наличие запчастей и распределяем бригады. Дальнейший день редко бывает однообразным. Это может быть подбор комплектующих, работа с документацией или спуск в шахту — туда, где требуется личное присутствие: проконтролировать ход ремонта, разобраться в нестандартной поломке, помочь бригаде найти решение.
— За последние годы много говорят о цифровизации. Чувствуете ли вы её влияние на вашей работе?
— Цифровизация действительно идёт, и порой семимильными шагами. Если говорить конкретно о нас или о рабочих, то для слесаря принципиальной разницы, по сути, нет. Будь техника хоть самой сложной, она всё равно ломается, и её всё равно нужно чинить. С этой точки зрения ничего не меняется. Но если присмотреться, то вокруг появляется множество новых сервисов, процессы автоматизируются, учёт становится прозрачнее. И вроде бы это заметно, а вроде бы и не замечаешь — настолько цифровизация уже стала частью повседневной рутины. Она больше не кажется чем-то необычным, а просто вплетена в обычный рабочий день.
— «Норникель» часто называют огромной производственной цепочкой. Что это значит на практике?
— Это действительно огромная цепочка. Это комбинат, где работает больше шестидесяти тысяч человек. И даже с таким количеством людей у «Норникеля» сохраняется дефицит кадров — настолько велик объём задач. Раньше здесь было три металлургических завода. Никелевый завод в старом городе — его построили в конце тридцатых, а закрыли в 2016-м, и сейчас он практически разобран. Остался Медный завод, который работает с 1942 года, и Надеждинский завод, построенный в конце семидесятых. Надеждинский завод возводили специально, чтобы он перекрыл мощности Никелевого. Так и вышло: после закрытия Никелевого именно Надеждинский завод взял на себя все объёмы по выплавке никеля и не только. В этой цепочке каждый человек причастен к готовой продукции. Потому что если техника в шахте не будет работать, то буровая не наберёт руду, и самосвалу станет нечего вывозить. Время простоя машины напрямую определяет результат нашей работы. От того, как быстро мы отремонтируем, как быстро найдём запчасти, как быстро придумаем, как устранить поломку, — зависит количество добытой руды и металла. Моя задача, как и каждого в этой цепочке, — свести простой к минимуму. Можно добавить ещё один важный момент: «Норникель» — это не только объёмы, но и микроэлектроника, и редкоземельные металлы, которые здесь добываются. Так что за каждой отремонтированной машиной стоит продукция, востребованная во всей промышленной цепочке страны.
— Как оценивается ваша работа, и насколько она влияет на общие результаты?
— Сейчас наша премиальная составляющая напрямую привязана к коэффициенту технической готовности техники — КТГ, а также к тому, сколько рудник прошёл проходки, сколько руды добыл, сколько ремонтов проведено. Руководство и все, кто связан с производством, прекрасно видят и знают: если техника не работает – не будет и руды. Мы — фундамент всей этой машины, всего комплекса.
— С каким самым необычным инструментом или оборудованием приходилось работать?
— Когда только начинаешь трудовую деятельность, в принципе любое оборудование и любой инструмент кажутся необычными. А потом, когда долго с ними работаешь, они перестают удивлять. Мы ремонтируем в основном импортную технику: это производители Caterpillar, раньше был Sandvik. Sandvik ушёл в двадцать втором году, но техника ещё какое-то время дослуживает свой век. Сейчас на смену приходит китайская техника, а также турецкая. Если говорить о том, что нравится меньше, — это как раз турецкая, она вспомогательная, но впечатление оставляет не самое лучшее. Китайская техника, которая сейчас составляет большинство поставок, по качеству тоже оставляет желать лучшего. Что касается инструмента — он у нас очень разный. Даже затрудняюсь назвать что-то одно самое необычное. Скажем так: до работы в шахте я не знал, что такое расточной станок, и уж тем более не представлял, что такие работы в принципе производятся под землёй. 
— Говорят, металлурги чувствуют металл. Насколько это правда в условиях современного производства?
— Ответ получается неоднозначным. На Надеждинском заводе высокая автоматизация, но даже там человек остаётся важнейшим звеном. А на Медном заводе, несмотря на все усилия по модернизации, технология требует постоянного присутствия опытных мастеров, которые действительно чувствуют процесс. Так что чувство металла — не миф, особенно когда речь идёт о старых технологиях или о тех операциях, которые автоматизировать до конца пока невозможно.
— Многие представляют Норильск серым и холодным городом. Насколько это соответствует действительности?
— Наверное, доля правды в этом есть. Зелени в самом городе действительно не хватает, и это во многом связано с большим количеством снега. Но всё зависит от человека: кто-то приезжает и видит только серость и уныние, а кто-то и солнышку радуется. К тому же за последние годы город очень сильно изменился.
Это ведь центральная точка, вокруг которой расположены несколько районов, удалённых друг от друга на пять, десять, двадцать и даже сорок километров. Сам город находится на правом берегу реки. Если прилетать — а сообщение в основном авиационное, летом ещё добавляется речной путь, — то аэропорт расположен в сорока километрах от города. Это отдельный населённый пункт, который называется Алыкель. Дальше по пути встречается район Кайеркан, там находится Надеждинский завод. Есть район Оганер, где построена больница — её возводили отдельно от города, планируя, что там будут жить в основном медики. На другом берегу реки, разделяющей Норильск и Талнах, расположен район Талнах. Его можно назвать рудной столицей Норильска: именно там сосредоточены все шахты и рудники.
— Говорят, за последние годы Норильск сильно изменился. Что вы можете сказать об этом?
— Изменения колоссальные. В 2016-м, когда мы проезжали через Кайеркан, он казался серым и мрачным, будто после апокалипсиса. Сейчас 2026-й, разница почти в десять лет, и город преобразился. Идёт реновация, дома красят, территории озеленяют. Ленинский проспект — это вообще красивая улица: деревья, подсветки – вечером всё переливается. Мы любим гулять там осенью или в не слишком холодные вечера.
— А есть ли в Норильске и его окрестностях места, где можно отдохнуть, увидеть красивую природу?
— Конечно. Во-первых, Талнах сам по себе достаточно зелёный город, если сравнивать с Норильском: там природа более ярко выраженная. Во-вторых, в девяноста километрах находится Дудинка — порт, через который идёт основной грузопоток. Порт круглогодичный: зимой Енисей замерзает, но ледоколы прокладывают путь грузовым судам, которые доставляют и продукты, и материалы для жизни города. По дороге в Дудинку природа уже совсем другая, более сибирская. Ещё есть Плато Путорана — мы все мечтаем туда съездить, это мирового уровня место. Озеро Лама — тоже в наших планах. Люди выезжают и в тундру. Природа здесь хороша по‑своему. Она отличается от сибирской, отличается от южной, но в каждом месте есть своя красота. Всё зависит от человека: что он хочет увидеть вокруг себя.
— Как полярная ночь влияет на самочувствие и рабочий ритм?
— Полярная ночь действует немного угнетающе — всё‑таки солнышка хочется. Едешь на работу — темно, возвращаешься — темно, днём солнца практически нет. Обстановка такая немного гнетущая. Хотя в целом, когда ты занят работой, это сильно не влияет, потому что сосредотачиваешься на деле. Так же и с полярным днем — первый год у меня организм был в лёгком шоке: вроде ночь, а светло, солнце светит. Если на время не смотреть, можно вообще потеряться, особенно в солнечный день. Я в принципе могу спать и при свете дня, поэтому в полярный день дискомфорта не ощущаю никакого.
— Каким вы видите Норильск через 20 лет? Он останется таким же?
— Я думаю, что он будет таким же городом, разве что поменьше. Запасов руды здесь ещё не на одно поколение. Даже если металлургические заводы когда‑нибудь закроются, здесь, как минимум останется обогащение: руду будут измельчать и превращать в пульпу, а затем отправлять через морской порт «Дудинки» на материковую часть — в Китай или на наши перерабатывающие мощности, где уже будут выплавлять металл. Город будет жить благодаря своим богатым залежам. Это едва ли не самое богатое месторождение в мире. Я бы назвал Норильск арктическим центром природных ископаемых.
— Повлияет ли на Норильск развитие нефтяных проектов на Севере?
— Сейчас «Роснефть» инвестирует в «Восток Ойл» — добычу нефти здесь, на Севере. Думаю, это тоже повлияет на Норильск. Норильск — крупный город, и, наверное, он станет ещё и центром для развития нефтяной промышленности на Севере.
— Что бы вы посоветовали людям, которые задумываются о переезде на Север?
— Если есть силы и желание покорить Север — почему бы не попробовать? Как говорится, Север зовёт. Сейчас существует очень много программ по привлечению молодых специалистов. В компании дефицит кадров, поэтому она идёт на уступки: если нужен специалист, если хотят вырастить специалиста или сам специалист хочет приехать, компания делает приглашение. Есть программа «Север зовёт», по которой можно устроиться на работу, приехать сюда. Тебе компенсируют жильё три года, выплачивают подъёмные. Фиксированная зарплата ниже определённого уровня платиться не будет, а потолок уже зависит от того, как ты себя проявишь.
Ксения ВОЛКОВА. Фото из архива Павла РАССКАЗОВА.
